(Куплет 1) Воздух с утра звенит, как туго натянутая леска. На бетонной стене замерзла побелка, на ней проступает фреска: Тень от трубы котельной ложится на мой капюшон. Я здесь абсолютно, тотально, физически не защищен. Ветер несет с комбината запах мазута и мокрого шлака. Моя тень на снегу — бесформенная, продрогшая тра-та-та-вка. Я не ищу здесь тепла, я коллекционер изотермы, Считаю шаги от глухой тишины до звуковой перегрузки и нерва. В кармане — латунная гильза, подобранная у эстакады. В ней нет ни пороха, ни записки, ни яда. Просто кусок остывающего, тяжелого, желтого цвета. Я ношу в себе зиму. Я — выстуженное пустое лето.

(Припев) (читать с эхом, растягивая гласные) Точка росы на губах — это соль, это привкус металла. Эхо в пустом цеху от упавшего с балки шестнадцатого швеллера. Мы здесь застряли в моменте, которого не-бы-ва-ло. Я — просто ворох казенной, промасленной, рваной фанеры.

(Куплет 2) Захожу в ангар, где ржавеют остовы «Кировцев» и «Беларусей». Здесь акустика строит собор из моих нерешенных внутренних музык. Шаг отдается в стропилах, в стекле, что забито фанерой. Здесь пахнет забытой, густой, никому не доверенной верой. Я трогаю пальцем иней на срезе стальной арматуры. Природа не терпит пустот, но мы строим свои суб-культу-ры. Мы прячем живых мертвецов за засаленным воротом свитера. Моя личная карта помех — это ржавчина, плесень и литера «В» на сорванной двери. Они ждут от меня манифеста, ждут ярости, ждут трибунала. А я просто смотрю, как вода в батарее замерзать с центра стала. Как кристаллы растут, разрывая казенный, советский чугун. Я в этой промерзшей системе — навеки законсервированный вещун.

(Припев) Точка росы на губах — это соль, это привкус металла. Эхо в пустом цеху от упавшего с балки шестнадцатого швеллера. Мы здесь застряли в моменте, которого не-бы-ва-ло. Я — просто ворох казенной, промасленной, рваной фанеры.

(Бридж) (Резко сменить флоу на быстрый, чеканный, почти без рифмы, читая сквозь зубы) Слышишь скрежет? Это трутся о рельсы стальные листы. Это время выходит из самой глухой, самой мертвой своей пустоты. Не смотри мне в зрачки, там не плещется нефть, там не плавится бит. Там замерзшая в минус тридцать дистиллированная, мертвая стыд. Пальцы стынут на кнопке «REC». Микрофон ловит хруст. Это ломается наст. Это мой абсолютный, мой внутренний, мой акустический дуст.

(Куплет 3) Я выхожу на свет. Солнце бьет по глазам, как электросварка. На сетчатке плывут фиолетовые пятна — моя персональная марка. Я иду мимо гаражей, где мужики в телагах сбивают наледь с крыльев. В этом пейзаже нет места для тех, кого держат на флексе и длинных стильных. Здесь мерилом всего — толщина наледи на проводах. Здесь душа не болит, она просто вмерзает в животный, первобытный страх. Страх того, что весна не наступит. Что этот сугроб — навсегда. Что под ним — не трава, а лишь черная, стылого цвета вода. Я плюю на асфальт. Слюна превращается в лед, не коснувшись зернистого крошева. Я — единственное здесь, что пока еще теплится. Малое. Лишнее. Божие.

(Аутро) (Шепотом, микрофон вплотную ко рту) Точка росы... Минус двадцать один... Слышу, как трескается лед на реке. (Громкий звук лопнувшей толстой стальной трубы, резкий обрыв)