Земля дрожала. Немецкий танк выползал из перелеска, медленно разворачивая башню прямо на нашу траншею. Отступать было некуда.

— Держись, братишка. Ещё немного осталось. Доберёмся вон до той воронки, перевяжем тебя, — просипел я, зажимая ладонью рваную рану на боку у Егора. Он был белым как полотно, весил сейчас не больше малого ребёнка.

А он мне в ответ вдруг упёрся рукой в грудь, останавливая наше жалкое ползком движение. Глаза ясные, сумасшедшие.

— Брось меня здесь, брат. Ползи один. Я их задержу.

Он попытался дотянуться до оставленной кем-то «лимонки» на поясе убитого связиста.

Я перехватил его руку. Пальцы были ледяными.

— Дурак. Мы же с тобой, Егорка, вместе из нашей Ольховки ушли? Вместе пришли — вместе и вернёмся назад, домой. Слышишь? Вернёмся. Ведь дома ждут нас. Жена твоя Нюрка ждёт, пацан твой маленький…

Танк плюнул огнём. Земля перед лицом вздыбилась комьями мерзлой глины, забивая рот и нос.

Егор посмотрел поверх моего плеча на надвигающуюся машину, потом снова мне в глаза. И разжал пальцы.

— Уходи, дурной… Скажи матери… — договорить он не успел.

Я схватил его здоровой рукой поперёк туловища и поволок, проваливаясь в снег, не чуя ни веса, ни собственного разорванного осколком плеча. Позади глухо хлопнула граната, заставив танк рыскнуть в сторону и сбить прицел. Егор выиграл нам ещё полсотни метров жизни. Только бы хватило сил дотащить эти метры до наших. До дома.