Отец не спал четыре дня — глаза как у стены,

Зрачки — две точки, в них ни бога, ни вины.

Он продал всё, что можно было продать,

Осталась только злость и вена — воровать.

Он выйдет в ночь, где фонари гниют,

Где пацаны за порошок глотки рвут.

Он не философ, он не спросит «как?» и «что?»,

Он просто знает: кто упал — тому и всё.

За дозу бьют. За дозу режут. За дозу мрут.

За дозу в падик затащат и перегрызут.

Он мне не папа — он ходячий лом,

Он дома только чтобы снова выйти вон.

Я видел, как он падал, как он полз,

Как он чужую кровь с костяшек нёс.

И знаешь, что всего страшнее было мне?

Не то, что бил. А то, что бил наедине.