Дождь стучит по карнизу — третий день подряд,

Я всё жду, что ты позвонишь, но телефон молчит опять.

На столе — недопитый чай, твой шарф на спинке стула,

В голове — наш последний разговор, где слова так глухо звучали.

Вьетнамец за стойкой молча протирает чашки,

Вздыхает: «Приходил Саня, брал кроссовки — говорил, что начнёт всё с нуля, с новой точки отсчёта».

Ты стоял у двери, опустил глаза в пол,

Сказал: «Прости» — и вышел, будто в сердце нож вошёл.

Лысый Саня, где ты теперь?

Может, тоже смотришь в окно в этот серый вечер?

Я бы всё отдала за один наш вчерашний день,

Но ты ушёл, и в душе — только ветер да вечер.

Лысый Саня…

Помнишь, как в парке кормили голубей,

Ты смеялся, говорил: «Мы будем вместе сто лет, ей‑ей».

А теперь эти скамейки пустые, листья кружат,

И я хожу по тем же дорожкам, но уже без тебя, мой друг, без тебя.

Захожу в то кафе — вьетнамец хмурится, качает головой:

«Всё изменилось, когда Пасторов появился с речью золотой.

Он Сане шептал: „Ты можешь больше, ты звезда, Поднимись выше, забудь про себя, про любовь, про года“».