Пробило на творчество в стиле Бродского

I

Возвращение вообще — процесс, обратный расставанию, но более медленный; потому что тело летит быстрее, чем душа, которая, словно стрелка компаса в магнитном поле войны, никак не может успокоиться и найти свой север. И ты возвращаешься туда, где тебя, строго говоря, не особенно ждали: не потому что не любят, а потому что ожидание истлело, как газета зачитанная до дыр, и от него остался лишь ворох обещаний, произнесённых в эфире с таким напряжением голосовых связок, будто от их тремора зависит исход не то что войны — самой географии.

II

В телевизоре, то есть в ящике, который заменил окно тем, у кого его нет, кричат: «Мы помогаем! Мы ждём! Мы всё делаем!» — и это правда, если под «всем» понимать глагол в его чистом, беспредметном виде. Потому что за глаголом, как за спиной, — ничего. Вы там, говорят, защищайте, а мы тут подождём. И ждут. С таким терпением, будто ждут не человека, а трамвая, который раз в час проходит мимо и не останавливается.

III

Дальше — справка. Справка, этот документ, который в немецком языке, скажем, называется более точно: Bescheinigung, то есть удостоверение того, что ты существуешь, но в усечённом виде. «Здоров», — гласит справка, и в этом есть своя жестокая логика: поскольку бюрократия не имеет органов чувств, она и не может зафиксировать их отсутствие. Ты здоров, потому что печатей ставят на бумаге, а не на плоти. Но на работу тебя не берут. И в этом тоже своя логика, ещё более безупречная: зачем тебе работа, если ты, по справке, здоров и, следовательно, не нуждаешься ни в чём, кроме собственной функции существования.

IV

«Мы вас туда не слали», — говорят, и это верно в том смысле, в каком государство никогда не «шлёт» — оно «направляет», «призывает», «мобилизует», то есть пользуется глаголами страдательного залога, которые, как известно, не имеют субъекта. «Ты шёл за деньгами», — добавляют, и в этом есть доля правды, потому что всякий, кто идёт на войну, идёт, в сущности, за чем-то: за правдой, за деньгами, за тем, чтобы не остаться в числе тех, кто остался. И разница между этими мотивами, при свете дня, в кабинете, где пахнет хлоркой и казённой канцелярией, стремится к нулю.

V

«Мы поможем», — и вспышка камеры, как молния в пустыне: освещает всё, но никого не согревает. Помощь, рассчитанная на продолжительность кадра, а не на продолжительность жизни, есть форма фотографии, а не милосердия. И ты утонешь, как они и обещали, — но не в словах, а в их отсутствии, в паузах между словами, в пустотах между справками, как тонет камень в воде: не потому что тяжёл, а потому что окружающая среда не способна его удержать.