Она началась с низкого, вибрирующего баса — звука лопнувшей струны и падающего камня. Медленная, давящая, тяжелая поступь. Это была музыка пустого коридора Белой комнаты. Звук шагов по бетону, эхом отдающийся в ушах десятилетнего ребенка.

Но потом вступила вторая рука. Выше. Светлее.

Это была колыбельная. Простая, которую матери поют детям. Две мелодии — ужас и нежность — сплелись воедино, создавая диссонанс, от которого хотелось одновременно плакать и разбивать кулаки в кровь.

Музыка рассказывала историю лучше любых слов: о ребенке, которого учили убивать под ритм вальса. О боли, которую нужно игнорировать ради ритма. О желании быть обычным мальчиком, завернутым в одеяло, а не в окровавленные бинты.

Мелодия становилась всё быстрее, агрессивнее, превращаясь в хаос звуков — звон стекла, скрежет металла, выстрелы (которые звучали как щелчки высоких нот), — а затем резко оборвалась одной-единственной, бесконечно долгой нотой ре-диез. Нотой натянутой до предела струны.

Нотой абсолютной тишины, наст