Оля, дождь барабанит по крыше машины, как твои пальцы когда-то по моему плечу,

когда ты сидела рядом и молчала, а я гнал по пустой дороге, лишь бы не останавливаться.

Теперь я стою на обочине, мотор заглушен, фары выключены,

а в лобовом стекле — только размытые огни и твоё имя, написанное каплями.

Оля… прости, что я не умел удержать тебя в этом тесном салоне.

За то, что тот единственный танец стал нашей последней минутой вместе.

Мы покачивались на месте, под старую песню из радио,

твоя голова на моём плече, дыхание на шее — теплое, живое, вечное.

Я думал: вот оно, навсегда.

А это была всего одна песня, которую я теперь переслушиваю в тишине тысячу раз.

Помнишь запах твоих волос — мокрый асфальт, ваниль и чуть-чуть бензина от куртки?

Мои руки дрожали, когда обнимали тебя за талию прямо на пассажирском сиденье,

словно знали: это прощание в замедленной съёмке, под стук дождя и мигающий поворотник.

Ты шепнула: Не отпускай, — а я отпустил… потому что боялся, что сломаю тебя, если сожму сильнее.

Оля если бы я мог перемотать ту ночь назад,

я бы выключил двигатель раньше,

запер двери,

прижал тебя так, чтобы наши сердца стучали в унисон с дождём.

Но я просто танцевал с тобой в этой железной коробке — нежно, глупо, слепо.

И теперь этот танец живёт во мне один,