В театре пахло пылью и бедой,

И кто-то в коридоре был живой,

Но говорил шептанием дверей:

«Не ставьте это. Это — для зверей».

А я смеялся. Горько. В темноту.

Я знал: трусливый век боится ту

Простую правду, что, как нож, остра:

Душа не терпит рабского костра.

Они пришли — с бумагой и печатью,

С улыбкой, что похожа на проклятье.

И каждый был приличен, тих и чист,

Как будто совесть — это лишний лист.

Но я-то видел: в их глазах — песок,

В них каждый страх давно уже пророс.

Они не злы. О нет. Страшней вдвойне

Те, кто дрожит и служит тишине.